Четверг, 21.09.2017, 18:59Приветствую Вас Гость | RSS
 Пока народ безграмотен,
важнейшим ресурсом
для нас является
  Антикомпрадор.ру /как бы В.И.Ленин/  
» Меню сайта

» Обратите внимание!

Дело ИГПР "ЗОВ"


Политическая экономия
Учебник. 1954 г.


Необходимо знать:

Гибель Джонстауна - преступление ЦРУ (1978 год)


» Неслучайные факты
Яхту Абрамовича переплюнули!
«Мир новостей» пишет, что сын диктатора Экваториальной Гвинеи Теодорин Обиянга заказал себе яхту, больше, чем у Абрамовича. С середины 90-х годов Гвинея стала крупным экспортером нефти, так что деньги у него имеются. При этом половина жителей этой страны лишена доступа к чистой питьевой воде. 20%. детей не доживают до 5-ти лет. Впрочем, и чукчи живут не слишком хорошо. И в жаре и в холоде - все одинаково.

» Ссылки

» Статистика
Яндекс цитирования Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru

Главная » Статьи » Статьи из Интернета » СССР, история, анализ

Александр Бирюков: Побег двенадцати каторжников

На этот раз предметом рассмотрения станет один из самых известных рассказов «колымского летописца» (а именно так Шаламова представляют не только читатели, но и многие исследователи) — «Последний бой майора Пугачева». Рассказ заметно выделяется из всего написанного Шаламовым — прежде всего, характерами и действиями его героев. Это не униженные и обездоленные страдальцы — борцы, бывшие бойцы и командиры Красной Армии, предпринявшие дерзкую, рисуемую как героическая (моральная оценка действий беглецов при этом у писателя, а вслед за ним, и читателя как бы отступает на второй план) попытку побега из колымского лагеря. В рассказе нет реалий мучительного лагерного быта, весь он — о жажде свободы и о последней, высшей плате за нее. Рассказ, населенный красивыми, мужественными, знающими себе цену людьми, а не жалкими лагерными доходягами.

...

Первым следует назвать Тонконогова. Ничто ни в судьбе его, ни, видимо, в его характере не напоминает героя рассказа Шаламова, но есть одно решающее обстоятельство, заставляющее поставить его на место героя шаламовского рассказа: он был организатором и руководителем побега.

Итак, Тонконогов Иван Николаевич (по другим документам — Никитович), 1920 г. рождения, уроженец г. Лебедин Сумской области, украинец, из рабочих, образование начальное, по профессии — фотограф, в предвоенные годы был дважды судим: в 1936 г. по ст. 70 УК УССР (хулиганство) на 2 года л/с и в 1938 г. по ст. 33 УК УССР (как СОЭ) на 3 года л/с. Как читатель легко посчитает, второй срок у Тонконогова заканчивался в 1941 году. В Красную Армию он будет мобилизован только в 1944 году, после освобождения Украины от немцев, и прослужит лишь два месяца, а до того...

«подсудимый ТОНКОНОГОВ, оставшись проживать на территории, которую временно захватил противник, — это уже из установочной части приговора Военного трибунала войск НКВД Сумской области, вынесенного в феврале 1945 года, — добровольно поступил на службу в немецкие карательные органы в полицию и работал с апреля м-ца 1942 года по август 1942 года инспектором горполиции, адъютантом начальника полиции, а затем был назначен на должность начальника полиции с. Будылки.

Работая на указанных должностях ТОНКОНОГОВ проводил аресты советских граждан, так: им летом 1942 года был произведен арест семьи Костьяненко за связь с партизанским отрядом. При аресте Костьяненко и его семьи — Костьяненко Марии, ТОНКОНОГОВ лично сам жестоко избивал обоих (...) В августе 1942 года произвел арест 20 чел. женщин, которых заключил под стражу и после двухдневного их содержания под стражей, они были освобождены, по распоряжению старосты сельуправы. Неоднократно производил допросы задержанных советских граждан, при этом издевался и избивал их и угрожал расстрелом. Так, в апреле м-це 1942 года, допрашивая неизвестного задержанного советского гражданина, вместе с немцами выводил его на расстрел. В июле 1942 года избил шомполом неизвестную гражданку, обратившуюся к нему по поводу отобранных у нее рыболовных сетей».

Трибунал приговорил Тонконогова к 25 годам каторжных работ, поражению в правах на 5 лет и конфискации имущества.

...

В этой группе из 12 человек Солдатов — единственный кадровый военный. Он был призван на флот еще в 1934 году, в 1938 году окончил военно-морское училище и получил звание мл. инженер-лейтенанта. Участвовал в войне с белофиннами. Участник Великой Отечественной войны с первого ее дня. Был награжден орденом «Красной Звезды», медалями «За боевые заслуги» и «За оборону Ленинграда». Старший инженер-лейтенант.

Из установочной части приговора Военного трибунала Таллинского морского оборонительного района Краснознаменного Балтийского флота, вынесенного в ноябре 1944 года:

«20 ноября 1944 года СОЛДАТОВ, приведя себя в состояние опьянения... СОЛДАТОВ, увидев около трамвая гр-ку Калле, подошел к ней и начал приставать, проявляя хулиганские действия, находившийся тут же милиционер Тамм, попросил СОЛДАТОВА прекратить хулиганство, тогда СОЛДАТОВ напал на милиционера Тамм и нанес ему несколько ударов. По дороге в отделение милиции, СОЛДАТОВ, не прекращая хулиганских действий, продолжал наносить Тамм удары. Убедившись, что он все же может быть доставленным в милицию, выхватил из кобуры свой пистолет и умышленно, в упор, произвел в Тамм выстрел. Тамм тут же скончался».

Трибунал лишил Солдатова Н. А. воинского звания — старший инженер-лейтенант и, по совокупности совершенных им преступлений, квалифицированных по ст. 193-5 п. «а» (оскорбление насильственным действием подчиненным начальника при исполнении обязанностей по воинской службе) и ст. 136 ч. 2 (убийство, совершенное военнослужащим при особо отягчающих обстоятельствах), приговорил его к расстрелу. Через два месяца, в январе 1945 года, Президиум Верховного Совета СССР заменил Солдатову высшую меру наказания 20 годами каторжных работ.

К моменту побега з/к КТР Солдатов уже несколько месяцев исполнял обязанности хлебореза, был, как показывают свидетели, в дружеских отношениях с Тонконоговым.

...

Итак, двенадцать. Давайте попробуем еще раз вглядеться в судьбу каждого, чтобы выявить общие, типические черты и составить на их основе как бы коллективный портрет этой группы.
Год и место рождения. Почти все они были еще очень молоды в день побега и еще моложе тремя-четырьмя годами раньше, когда падали на их плечи тяжким грузом слова: «Именем Союза Советских Социалистических Республик...» — приговоры Военных трибуналов выносились от лица всей страны. Старшему, Солдатову, было в год побега 36 лет, младшим, Клюку и Пуцу, шел в 1948 году 22-й год, Янцевичу было 31, Гою — 29, Тонконогову — 28, Демьянюку и Худенко — по 27 лет, Бережницкому и Саве -по 26. Десять из двенадцати были моложе тридцати. Может быть, это не случайно, что тем, кто уцелеет после этого побега, будет 36, 29 и 27 лет (судьба Янцевича по-прежнему остается для меня под вопросом).
Местом рождения девяти из двенадцати была Украина, преимущественно — западные области.
Десять из двенадцати были украинцами.
Восемь из двенадцати по социальному происхождению крестьяне.
Лишь трое из двенадцати имели среднее образование, у большинства — четыре-пять классов.
Восемь из двенадцати никогда не служили в Красной Армии. Трое воевали непродолжительное время. Военнопленными были лишь двое. Кадровым военным, офицером, был только Солдатов.
Одиннадцать из двенадцати были осуждены на Украине, по месту совершения преступления или задержания. По составам преступления: один убийца, двое служащих немецкой полиции, девять — участники украинских националистических формирований. Соответственно квалификация: ст. 136 ч. 2 УК РСФСР; Указ ПВС от 19 апреля 1943 г.; ст. 54 ч. 1а, 16 УК УССР. Трое первоначально были приговорены к высшей * мере наказания, замененной позднее 20 годами каторжных работ. В итоге семь участников побега имели сроки наказания по 20 лет КТР, пять — по 15. На освобождение каждый из них мог рассчитывать в лучшем случае лишь лет через 11-12, то есть году к 1960-му.

...

Десять из двенадцати беглецов принадлежали к лаг. обслуге — придурне по блатной терминологии: бригадир, бригадир, дневальный, повар, хлеборез, портной, сапожник, парикмахер, художник, водонос. Да еще звеньевой, правая рука бандитствовавшего Тонконогова — Гой, видимо, тоже мог себя работой не слишком утруждать, а если и утруждал (на него Тонконогов прежде всего перекладывал все ночные смены), то больше из природной добросовестности, мог ведь ходить, дрыном помахивая.

Итого — одиннадцать. Если вспомнить и блестящую «производственно-бытовую характеристику», данную единственному в этой группе зеку-работяге — уже после побега! — то можно, пожалуй, уверенно сказать, что положение в лагере каждого из них было обеспеченным и надежным.

И тогда с особой силой встает вопрос: почему они бежали?

Начну с очевидного: каждый невольник мечтает о свободе. Если только он не последний доходяга, которому до конца смены, а там и до отбоя дотянуть — предел мечтаний. Те 12 были молоды, вполне здоровы физически и на придурочных своих должностях (об этом и Шаламов пишет) прилично подкормились. Плюс, по приказу Тонконогова, и экипированы были неплохо — свои сапожник и портной постарались: самым авторитетным, не всем, конечно, даже меховую одежду впрок приготовили.

Было лето, разгар щедрого колымского лета, ликование природы столь буйное, что думаешь — вопреки знанию, опыту, недавним еще обморожениям, черт побери! — что никогда эта щедрость не кончится, что всегда вот так и будет: тепло и зелено.

А еще неотступно (и это вошло за прошедшие в неволе три-четыре года в сознание, казалось, совсем и в каждую клетку) стояла рядом мысль: такой срок не отсидеть, столько все равно не выдержать. Плюс к тому же, по крайней мере у некоторых: а за что? что я сделал такого, чтобы мне пятнадцать лет каторги?.. Так не лучше ли дерзнуть сейчас, пока еще молод, здоров и есть хоть какой-то шанс?

Таким шансом был Тонконогов, личность авторитетная в глазах лагерников (что бы администрация потом в характеристике ни написала — ее тоже понять можно), дерзкая, удачливая. С таким не пропадешь.

И еще, что чуть позже станет со всей очевидностью ясно и моему читателю, — бежать в тот момент, из того лаг. пункта, при той обстановке было МОЖНО. По крайней мере, только бежать, вырваться из-под охраны, а там...

...

В наличии было лишь трое надзирателей. Существенно не хватало и бойцов охраны, и оттого часовые на вышках по периметру лагеря (вспомним, что эти часовые присутствуют и поднимают тревогу и в рассказе В.Шаламова, и в книге П.Деманта) не выставлялись здесь ни днем, ни ночью. То, чего не могла представить нормальная зековская фантазия каждого из авторов, было на самом деле: лагерь практически не охранялся.

И в ту ночь с 25 на 26 июля, как и во все предыдущие, на лаг. пункте № 3 на дежурстве были: вахтер Перегудов (на вахте лагеря, с пистолетом в кобуре), собаковод Светкин (дремал на той же вахте, оружие ему не полагалось) с тремя собаками, расставленными «по точкам», и дежурный, он же старший надзиратель Васильев (на территории лагеря, безоружный). Итого: один пистолет и три овчарки против 490 з/к. Это охрана?

Захват начался с того, что освободившийся от своих дневных забот хлеборез Николай Солдатов разыскал на территории лагеря старшего надзирателя старшего сержанта Александра Васильева (по версии Солдатова, Васильев остановил его, когда он шел к себе в барак, и позвал в тот же барак — выпить с Тонконоговым чифирку, эту выдумку не стоит и оспаривать). Конечно, все было условлено заранее, и как только Васильев вместе с Солдатовым пришли в барак (барак, разумеется, был открыт, хотя шел двенадцатый час, а по инструкции барак должен быть закрыт снаружи в 21.30) и Васильев сел на койку в «купе» Тонконогова, надзиратель тут же был задушен ремнем, накинутым на шею сзади. Исполнители — Тонконогов, Сава, Пуц и Солдатов (держал руки спереди). Солдатову, заманившему надзирателя в барак, выпала, как пишет В.Шаламов, «честь начать это дело». Честь более чем сомнительная.

Несомненно и то, что отправившись на это «чаепитие», надзиратель самым грубым образом нарушал служебную инструкцию, но... нарушал он ее и до этого вечера не раз — и ничего не происходило, поэтому шел, видимо, без всякого страха.

Далее была захвачена вахта. Вооруженный вахтер представлял опасность — его задушили. Исполнители — Тонконогов и Сава. Безоружного собаковода Светкина (весьма сомнительно, что он так крепко уснул, что не проснулся и в тот момент, когда душили Перегудова — ведь какая-то возня была) связали и, выставив оконную раму вахты, спустили на территорию лагеря и поволокли в тот же барак, где был задушен Васильев.Там бросили на койку рядом, свет еще горел.

Лагерь уже около часа был в руках заключенных и отрезан от внешнего мира (телефон на вахте оборвали сразу же, как только ее захватили). Теперь он погрузился в темноту (а вместе с ним и помещение охраны, где бодрствовал дежурный). Дежурный тревогу не поднял, это будет стоить ему — чуть позднее — жизни. Так же спокойно, видимо, шагнул в темноту лагерной вахты и Грызункин.

Продолжение показаний Гоя:

«Как только боец зашел на вахту, Савва схватил его за винтовку, а Тонконогов наставив на него наган скомандовал: «Руки вверх!» Боец опустил винтовку поднял вверх руки. Савва передал винтовку заключенному-каторжнику Пуц, а сам ремнем стал связывать бойцу руки».

Грызункина отправили в тот же барак и положили на пол около койки, на которой помещались собаковод и вдова вахтера. Барак наконец закрыли на замок.

Они подошли к помещению охраны. Кто-то стукнет в дверь (наружного поста около помещения охраны не было — по причине все той же малочисленности взвода), дежурный Рогов спросит: «Кто это?» и подойдет, чтобы рассмотреть, в чем дело? Грызункин, что ли, вернулся? Это будет его последняя оплошность, потому что Тонконогов тотчас выстрелит.

Разбив окно, каторжане ворвутся в дежурное помещение. Раздастся еще несколько выстрелов.

По словам командира отделения Харьковского, выстрелов было шесть или семь. Бойцы охраны (их было немногим больше, чем нападавших, — четырнадцать человек), застигнутые врасплох — они спали в казарме, смежном помещении, и оплошность дежурного сделала их беззащитными — в одном белье выпрыгивали в окно. А в дежурке каторжане, взломав пирамиду, разбирали автоматы — хватило не всем, вырывали друг у друга. В суматохе Тонконогов выстрелом все из того же пистолета ранил в руку Ивана Гоя — возможно, что обознался, на том была шинель вахтера Перегудова (напомню, что свет все еще не горел).

Побег агонизировал. Каторжане выскочили на дорогу (Эльген — Хатыннах — Ягодное). Было около часа. На этой дороге и в дневное время движение никогда не было напряженным — кому же понадобится ехать по ней сейчас? Машину можно было ждать и час, и два. Каторжане подождали минут десять и двинулись в сторону «Туманного».

Больше ни дорога, ни автотранспорт, играющие заметную роль в описаниях Шаламова и Деманта, к реальным событиям отношения иметь не будут. Действие свернуло в тайгу, где беглецы были особенно уязвимы.

Минут через пятнадцать лейтенант Кондратов привел весь наличный состав дивизиона — шестнадцать человек. Без промедления провели поверку. 478. Минус 12. Аким Проскурин пошел снимать остаток материальных ценностей. Кондратов с дивизионом (под его командой было 22 человека) начал преследование. Собаки быстро взяли след.

Побег агонизировал с того момента, как каторжане вышли за территорию лагеря. Часа полтора они были его безраздельными хозяевами. Оставаться дольше здесь было бессмысленно. И бежать тоже не имело смысла.

Они бежали сейчас редкой колымской тайгой в сторону «Туманного», затем следовало взять левее, к Эль-гену. По плану (а обсуждался и вариант движения в сторону Магадана: там тайно проникнуть на пароход и... — но это была и вовсе фантастика), по плану первоначально предполагалось добраться до Мылги, затеряться в пустынной тайге и добраться до Якутска.

У них не было ни карты (ее надеялись взять у какого-нибудь геологического отряда, если встретится, то есть тот же «авось», что и с машиной; правда, у грамотея Худенко была какая-то схема окрестностей с названием ближайших поселков, но она потом и его самого мало выручала), ни знания местности, никакого опыта таежной жизни (все южане), никакого продовольствия. На что они могли надеяться?

Собаки бегут быстро. Бойцы охраны сейчас придерживают их, осторожничают, боясь нарваться в темноте на засаду. Рассветет — и они побегут быстрее. Бойцы — ребята молодые, сильные, тренированные и очень злые.

О последнем беглецы тоже знают. Они знали об этом, еще когда решали, КАК побегут — как захватят власть, кого и где убьют. И знали, что пощады им от погони не б}дет. «Живыми не сдадимся!» -Тонконогов это говорил не раз.

Первая перестрелка случилась вечером следующего дня. Преследователи были совсем Первая перестрелка случилась вечером следующего дня. Преследователи были совсем рядом. Их встретили огнем из всех стволов, расположившись в кустах по берегу ручья- Перестрелка длилась от силы минут пятнадцать, и Тонконогов скомандовал отход...

...

Отмечу, что в обоих случаях — в случае с Солдатовым и в случае с этой парой — задержание происходило прилюдно, при свидетелях-посторонних. Может быть, по этой причине все трое и остались в живых. С Худенко и Игошиным случилось иначе.

...

И потому, что ответов на эти вопросы в деле нет, невольно думаешь о том, что события могли развиваться совсем другим образом, что этих беглецов охрана попросту пристрелила без всяких попыток скрыться с их стороны — «не довела».

Я понимаю, что это тяжкое подозрение в адрес неизвестных мне людей, о которых у меня вроде бы и нет оснований думать как о записных злодеях. Вспомним, что задержание беглецов произошло ну просто идеально: те сами, можно сказать, приплыли, и охране ничего больше не оставалось, как их гостеприимно приветствовать: «Ах, здравствуйте, Василий Михайлович! И Алексей Федорович с вами? Ну и чудесно!» И на утро после такой теплой, без единого выстрела, встречи отвести на несколько километров и, не искушая судьбу, в упор пристрелить — за что? Ведь именно этим бойцам эти беглецы ничего, что могло бы их озлобить, не сделали. Так не проще было бы довести их, душевного спокойствия ради, до места, сдать их под замок — а там пускай суд решает, казнить их или миловать. Но самим-то в палачей зачем превращаться?

Но тут ведь вот какое обстоятельство, о котором Шаламов, когда писал рассказ, то ли успел забыть (хотя едва ли, потому что обстоятельство это весьма и весьма немаловажное), то ли не захотел помнить, то есть проигнорировал его умышленно. А состоит оно в том, что смертная казнь в описываемое время в нашей стране вообще не существовала — никому, ни за какое преступление.

Если говорить точно, она была отменена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 года — вероятно, не без влияния послевоенной эйфории («Историческая победа советского народа над врагом показала не только возросшую мощь Советского государства, но и прежде всего исключительную преданность Советской Родине и Советскому Правительству всего населения Советского Союза» — так начинается этот юридический акт), отныне в мирное время предписывалось применять по ранее «расстрельным» статьям лишь наказание в виде лишения свободы на срок до 25 лет. А это значило, что за самое опасное, зверское, какое хотите НОВОЕ преступление осужденный, уже имеющий большой срок наказания (скажем, 15-20 лет), мог получить дополнительно лишь 10 или 5 лет или не получить вообще ничего, если вся катушка для него уже была раскручена.

Вскоре, не пройдет и трех лет, законодатель спохватится и начнет вводить ВМН за наиболее тяжкие преступления, и со временем круг применения высшей меры станет весьма широким. Но это еще когда будет!.. А тем временем рядовому охраннику или лицу, стоящему только чуть выше его, приходилось своими конкретными действиями ликвидировать недостатки действовавшего законодательства.

А потому убить беглеца в погоне (а не привести его в суд, как пишет Шаламов, и расстрелять по приговору), да и уже задержанного (он от этого лучше не стал ведь), приволочь его тело к вахте — глядите, гады, что вас ждет — это реальная и решительная мера наказания для тех, кто осмелился, и мера воспитания для тех, кто хотел бы им подражать. А как же еще — как? Они нас убивать будут, а мы им по пятерке или десятке в зубы — и гуляй?..

Угроза самосуда со стороны охраны была тем более реальной, чем большую жестокость проявят беглецы. В нашем случае она была, может быть, наивысшей. Не зря Тонконогов предупреждал товарищей, настраивал их на то, чтобы в плен не сдавались.

...

Главные обвиняемые, Солдатов, Гой и Демьянюк, по совокупности вышеназванных статей приговором в/т войск МВД при Дальстрое будут осуждены 1 ноября 1948 года на 25 лет лишения свободы.

Более высокой меры наказания тогдашнее законодательство, повторю, не знало, а потому и «справка» на сей счет в рассказе Шаламова «Солдатова долго лечили и вылечили, — чтобы расстрелять. Впрочем, это был единственный смертный приговор из шестидесяти — такое количество друзей и знакомых беглецов угодило под трибунал» — неверна: не лечили — не от чего было, не расстреляли — не было на то закона, да и количество подсудимых в процессе по факту побега было гораздо меньшим.

...

Первая волна либерализма судеб моих героев не коснулась — упомянутой Комиссией их дело в 1955 году было отклонено, однако было в самом воздухе что-то, что позволяло осужденным ждать перемен в судьбе. И действительно, в том же 1955 году Военный трибунал Дальневосточного военного округа (по протесту военного прокурора ДВО генерал-майора юстиции Попова) пересмотрел приговор Дальстроевского трибунала 1948 года. Он исключил из обвинительной формулы все пункты ст. 58 (п. 11,14) и определил меру наказания Солдатову, Гою и Демьянюку по ст. 82 ч. 1 УК (побег из-под стражи) в виде лишения свободы на срок три года, сохранив при этом меру наказания по ст. 59-3 (бандитизм) — 25 лет. В итоге — опять 25. Но теперь уже без непробиваемой 58-й статьи, а это не могло не вселять новые надежды.

Первыми они сбылись у Николая Солдатова (и тут, наверное, повлияло то, что в его багаже не было статьи за измену родине). В архивном следственном деле данные о его освобождении отсутствуют, а сведения картотеки весьма лаконичны: 10.10.55 убыл в УИТПК (Управление исправительно-трудовых поселений и колоний. — А.Б.) Хабаровского края, освобожден 29.05.57 из УИТПК Хабаровского края. Итого пробыл в заключении двенадцать с половиной лет день в день, если не считать проведенные на свободе дни в июле 1948 года.

Освобождение Гоя и Демьянюка состоялось позднее — на основании принятых в 1958 году Верховным Советом СССР «Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик». Новый акт ограничил наказание в виде лишения свободы — 15 годами. Как и всякий закон, смягчающий наказание, он получал обратную силу, т.е. должен быть применен и по отношению к тем, кто был осужден до его принятия. В порядке реализации этого принципа Президиум Верховного Совета СССР принял в апреле 1960 года Указ, предписывающий решить вопрос о смягчении меры наказания лицам, осужденным до введения в действие указанных «Основ» (т.е. до 1 января 1960 года) и на срок, выше указанного в их ст. 23. Необходимыми условиями смягчения наказания являлись отбытие не менее половины назначенного осужденному срока, а также наличие свидетельств того, что данный осужденный стал «на путь исправления».

В соответствии с данным Указом Иван Гой был освобожден из Дубравинского ИТЛ в Горьковской области в июне 1963 года — пробыл в заключении 18 лет и 3 месяца, а Дмитрий Демьянюк — из ИТЛ пос. Явас Мордовской АССР в октябре 1964 — пробыл в заключении 19 лет и 7 месяцев.

К моменту освобождения Солдатову было 45 лет, Гою — 44, Демьянюку — 43 года. Судьба словно нарочно рассчитала это освобождение таким образом, чтобы отпустить их на волю погодками. Сведений об их жизни после освобождения у меня нет. Самому младшему из них, Демьянюку, если он жив, в 1995 году исполнилось 74 года, самому старшему, Солдатову, 83...

Все-таки удивительно много может вместить в себя одна человеческая жизнь — две, а то и три эпохи, и в каждой из них человек с почти одинаковой закономерностью становится ее пленником — сажает ли его эпоха за колючую проволоку или открывает перед ним лагерные ворота, от него самого не так уж много зависит.

Побег двенадцати каторжников породил тогда же и вскоре после себя обильные слухи, он стал мифом лагерной Колымы конца сороковых годов и сохранился в памяти бывших заключенных до конца их дней. И это неудивительно. Миф вобрал в себя, может быть, самое ценное, что таилось на донышке души каждого сидельца — мечту о свободе. В героях мифа затурканный зекашка видел воплощение своей веры в справедливость, в отмщение бездушной, жестокой охране — оттого столь масштабны в нем боевые действия, столько льется крови, столь велика угроза всей лагерной Колыме (что ее устранить можно лишь с помощью самолетов, орудий и даже танкеток). В одном только лагерные фантазии должны были ограничить сами себя: беглецы не могли победить преследователей — слишком неравны были силы, герои должны были погибнуть, но погибнуть с честью, не запятнав себя сдачей в плен. Именно такой хотели видеть историю этого побега колымские з/к — так они об этом побеге и рассказывали.

И разносчикам этих героических или зловредных слухов было совершенно неинтересно знать, что не было и нет на Колыме лагерей для бывших советских военнопленных (так называемые «фильтрационные» существовали на «материке», в центральных районах страны), что на Колыму в лагеря попадали лишь те из бывших военнопленных, кто служил в РОА, немецких воинских подразделениях, в немецкой полиции. В конце девяностых годов магаданские правоохранительные органы начали пересмотр дел колымских заключенных, осужденных за измену родине, и далеко не в каждом случае они находили основания для реабилитации, даже действуя в строгом соответствии с нынешним весьма либеральным законом.

Легенда не могла обойти стороной заключенного Шаламова, однако несомненно и то, что кроме обычных фантазий на эту тему, был в его распоряжении и рассказ кого-то из тех, кто имел о побеге достаточно точные сведения — слишком много совпадений в рассказе «Последний бой майора Пугачева» с тем, как действительно происходило дело. Я думаю и о том, что. следуй Шаламов строже рассказу предполагаемого информатора, этих совпадений могло быть и больше. Потому что представляется маловероятным, нереальным даже, что зная о мелких деталях побега, Шаламов не ведал о, может быть, самом главном — о том, кто именно участвовал в побеге, что это были за люди. Именно в этом пункте у него главное расхождение с реальностью.

...

Произведенная авторов подмена героев, какой бы кощунственной она ни казалась, вполне объяснима: подлинные участники побега были не нужны Шаламову, так как героизировать действия бывших националистов, полицаев, изменников родины даже много лет спустя после войны (рассказ датирован 1959 годом) было невозможно, а потому и пошли в ход герои придуманные. Для рассказа это, может быть, и очень хорошо, но каким образом сей рассказ соотносится с действительностью?

Мой очерк посвящен истории побега 12 каторжников, а потому я только в самой краткой форме коснусь как бы не относящихся к этому факту, но весьма существенных неточностей и преувеличений, допущенных В.Шаламовым в экспозиции рассказа. Их смысл очевиден: доказать, что до послевоенных этапов не было в огромном человеческом месиве, составлявшем контингент СВИТЛа, людей, способных на борьбу, и что только с появлением здесь людей типа майора Пугачева такая борьба стала возможной. По сути, это подготовка к той самой героизации, которой и будет посвящен весь рассказ с заведомо вымышленными героями. Но история-то здесь при чем?


Источник: http://shalamov.ru/research/33/
Категория: СССР, история, анализ | Добавил: Polyakov (23.10.2009) | Автор: Александр Бирюков
Просмотров: 3827 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 4.1/7 |
Всего комментариев: 1
1  
Уважаемый автор, а Вы там были на Колыме, в смысле?
"подмена героев", "не нужны Шаламову" это Вам все не нужно, а он там был и этим все сказано. Так что ему - верю отчетливо и навсегда.

Имя *:
Email:
Код *:


Сайт управляется системой uCoz