Среда, 14.11.2018, 12:44Приветствую Вас Гость | RSS
 Пока народ безграмотен,
важнейшим ресурсом
для нас является
  Антикомпрадор.ру /как бы В.И.Ленин/  
» Меню сайта

» Обратите внимание!

Дело ИГПР "ЗОВ"


Политическая экономия
Учебник. 1954 г.


Необходимо знать:

Гибель Джонстауна - преступление ЦРУ (1978 год)


» Неслучайные факты
Убийства, тайные и явные
Главным достижением российских правоохранительных органов в первое десятилетие XXI века всегда считалось значительное снижение числа зарегистрированных убийств. Если в 2001 году было официально зарегистрировано 34,2 тысячи убийств, то в 2009 – 18,2 тысячи. Но ученые говорят обратное. Уровень убийств, рассчитанный на основе многофакторной модели, все прошедшее десятилетие постоянно возрастал и составил в 2009 году не 18,2 тысячи (как зафиксировано в отчетности), а 46,2 тысячи! И, действительно, как число убийств может составлять 18,2 тысячи, если только количество заявлений об убийствах, поступивших в правоохранительные органы, составило 45,1 тыс., а количество неопознанных трупов за тот же год – 77,9 тысяч? Одновременно при этом число лиц, пропавших без вести, так и не найденных – 48,5 тысяч.

» Ссылки

» Статистика
Яндекс цитирования Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru

Главная » Статьи » Статьи из Интернета » СССР, история, анализ

Мировая революция по Сталину

Вклад Советского Союза в войну с фашистской Германией и ее сателлитами, итоги этой войны превратили нашу страну, пользуясь терминологией середины XX века, в сверхдержаву. Этот статус, обеспечиваемый экономическим и военным, политическим и культурным потенциалом, подразумевал способность государства ставить перед собою и успешно решать задачи континентального и общемирового масштаба, рассчитанные на десятилетия вперед. Природа и призвание первого в истории государства трудящихся объективно требовали именно такого, глобального уровня. Однако лишь в результате Победы были обеспечены фундаментальные предпосылки его достижения.

Логика внешнеполитической деятельности Советского Союза военного и послевоенного периода опиралась на естественные основания, кстати, безусловно признаваемые его оппонентами. Если непосредственно перед войной советское руководство осторожно, но настойчиво заявляло о необходимости изменения «старого равновесия в Европе, которое действовало против СССР»[1], то после нападения германского фашизма и первых тяжелейших месяцев страшной войны Сталин уже впрямую акцентирует внимание на вопросе безопасности советских границ в послевоенный период. Нельзя забывать, что усилия СССР в 1939-1940 годах, направленные на занятие максимально выгодных позиций перед неизбежной схваткой с фашизмом, молчаливо и не только (вспомним исключение нас из Лиги наций, угрозу союзного десанта в Финляндии и бомбардировок Баку весной 1940-го[2]) ставились странами «западных демократий» на одну доску с действиями гитлеровской Германии. Именно поэтому среди первых шагов Сталина в ходе установления новых союзнических отношений с Великобританией и США было требование признания ими настоящих границ СССР[3].

Перелом в ходе войны, ознаменованный исторической победой под Сталинградом и результатами Орловско-Курской операции, сделал актуальной проблему обеспечения безопасности западных границ и налаживания послевоенных взаимоотношений с соседями. Хотя прикидки и расчеты в этом направлении велись и ранее[4], лишь теперь потенциал и авторитет СССР позволял перевести их из плоскости планирования в сферу практической политики. В декабре 1943 года удалось подписать Договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Чехословацкой Республикой. История доверительных отношений с руководством Чехословакии началась еще до войны. Осенью 1943-го части полковника Свободы уже вели активные боевые действия на Восточном фронте в составе Красной Армии. Для западных контрагентов Кремля, с тревогой гадавших о том, как окрепший СССР собирается в ближайшем будущем повести себя по отношению к странам Восточной Европы, подписание такого договора имело огромное значение. Оно позволяло заключить, что Москва предпочитает открытой советизации региона продвижение так называемой идеи «славянской солидарности». При этом речь шла не о наднациональном объединении, а о системе коллективной безопасности с упором на славянские народы во главе с СССР[5]. Посол США в Москве А. Гарриман предположил, что «чешская модель» может стать решением и польской проблемы[6], к тому моменту уже ставшей перед союзниками во весь рост. И всерьез просчитался. Но прежде - о «славянской солидарности».

Выбор правильной (приемлемой) базы для долгосрочного сотрудничества со странами, освобождаемыми Красной Армией от фашистской оккупации, имел стратегическое значение. Разработки советских дипломатов, относящиеся к 1941-1944 годам (в так называемых комиссиях Литвинова и Майского), определяли прежде всего регионы, которые СССР было необходимо отнести к зоне своего влияния. Между тем решающее значение имел здесь поиск способа решения этой задачи, взаимоприемлемого политического подхода, особенно в случае Восточной Европы.

Наиболее полно и ясно мнение Сталина по этому вопросу раскрывается в двух его небольших выступлениях на обеде в честь президента Чехословакии Э. Бенеша, который в марте 1945 года проезжал из Лондона через Москву в освобожденную Красной Армией Словакию. Одно из них посвящено тому, что Сталин обозначил как «новое славянофильство». «Были старые славянофилы, - разъяснил он, - ... Они выступали во времена царизма, и эти славянофилы были реакционерами. Они выступали за объединение всех славян в одном государстве под эгидой русского царя. Мы, новые славянофилы, стоим за союз независимых славянских государств». В качестве естественной угрозы, перед лицом которой такой союз необходим, Сталин прямо обозначил Германию. «...Немцы попытаются взять реванш, - подчеркнул он, - ... просчитаются те, которые думают, что немцы этого не смогут сделать. Некоторые англичане опять говорят о равновесии сил. Если англичане будут полудрузьями Германии, то они просчитаются и проиграют на этом. Мы сейчас бьем немцев, побьем их и тогда, если и когда они вздумают поднять и развязать новую войну. Но чтобы немцам не дать подняться и затеять новую войну, нужен союз славянских народов».

Второй момент в выступлении Сталина, очевидно, не менее весомый для Бенеша, касался вопроса о ставшей возможной советизации освобождаемых Красной Армией стран. «Мы, новые славянофилы, являемся коммунистами, если хотите - большевиками, - продолжил Сталин. - Про нас думают, что мы хотим установить повсюду советский строй. Это не так. Когда Красная Армия пришла в Болгарию, то кое-кто пытался устанавливать там Советы, но мы сказали, что этого не следует делать. Мы хотим, чтобы каждый народ имел тот строй, которого он достоин. Мы не собираемся вводить в Чехословакии советский строй»[7].

В качестве базы для стратегического сотрудничества советский лидер выбрал сильный, непосредственно не связанный с марксистской идеологией момент. Эта база, с одной стороны, позволяла антифашистским силам, приходящим к власти в освобожденных странах, развиваться курсом не советских (народных) демократий, а с другой - в известной мере страховала СССР от возникновения там режимов антисоветских.

Ситуация вокруг Польши, ставшая в последний военный год без преувеличения центральной в межсоюзнических отношениях, с «чешским вариантом» имела мало общего. Главным определявшим ее фактором было наличие лондонского антисоветского правительства Миколайчика. В системе допущений, которой руководствовался Сталин, мы могли согласиться с какой угодно новой Польшей, кроме враждебной СССР. Между тем, вопреки расхожим стереотипам, советизировать Польшу Сталин также не собирался. Постановление ГКО 31 июля 1944 года в отношении Польши жестко указывает: «советских порядков не вводить... костелов не трогать»[8]. Энергия и последовательность, с какой Сталин отвергал любые варианты воссоздания антисоветского режима в Варшаве, как известно, в итоге принесли свои плоды.

Рассматривая усилия советского руководства, направленные на обеспечение безопасности СССР, рост его политического и экономического влияния в послевоенном мире, нельзя забывать о сверхзадаче всемирного формационного прорыва, которая никогда не снималась с повестки дня. Бытуют мнения, что Сталин в своем плане советского строительства отказался от всякого намека на мировую революцию. Что, опираясь на ленинскую концепцию построения социализма в одной стране, он якобы ревизовал и выхолостил марксизм, окрасив модель советского типа в национал-патриотические тона, окончательно похоронив «утопическую идею мировой революции». В этом ключе воспринимаются и примирение с церковью, и роспуск Коминтерна, и обращение к памяти великих предков, и введение в армии погон... Любопытно, что подобные рассуждения встречаются даже у таких серьезных и осведомленных историков, как Ю.Н. Жуков, кроме шуток считающих «настоящим коммунистом»... Троцкого[9]. Так же мыслили в 40-х годах американцы, не исключая и самого Рузвельта. Но это позволяет утверждать только то, что в результате сталинских действий возникло именно такое субъективное восприятие СССР и его курса извне. Что же реально делалось в данное время?

Именно в это время закладывались основы мировой социалистической системы. Первым и фундаментальным ее элементом должен был стать «единый, могучий Советский Союз». Вынесши на своих плечах небывалую войну, он возрождался, подобно Фениксу. Военно-экономический потенциал СССР уже к 1945 году, по мнению американских экспертов, обеспечивал его гегемонию в Евразии, которую невозможно было ликвидировать силовым путем. Правда чудовищные раны, нанесенные нам в период войны, требовали скорейшего заживления. И об этом была проявлена своевременная забота. Не случайно значительная часть ленд-лизовских поставок 1943-1944 гг. планировалась Сталиным уже не для фронта, а для возрождения мирной промышленности[10].

Военно-политический потенциал Победы и завоеванный страшной ценой статус сверхдержавы мыслился в первую очередь как залог качественного экономического рывка и резкого повышения уровня жизни советских граждан. В условиях мирного развития (что после 1945-го гарантировалось лишь обладанием атомным оружием) это вело бы к неоспоримому росту привлекательности социалистического строя во всем мире. «Дополнительные лишения народа при создании этого дьявольского оружия окупятся сторицей, - говорил Сталин Б.Н. Чиркову, которому в январе 1945 года поручалось строительство в Таджикистане первенца советской ядерной промышленности, - думаю, лет на 30-40 мы будем ограждены от войн, За это время мы так разовьем свои экономику, культуру и сознание, что сумеем создать такие жизненные условия советскому труженику, которыми не обладает ни один народ развитых стран. И тогда уже мы будем иметь решающее влияние на освобождение народов мира от унижения капитала»[11].

Реализм этих планов подтверждался западной аналитикой. В январе 1946 года в прогнозе, подготовленном сотрудниками посольства США в Москве, прямо говорилось, что Советский Союз «в ближайшие двадцать лет способен развиваться быстрее всех остальных стран и превратиться в сравнимую с Соединенными Штатами экономическую державу»[12].

Вторым важнейшим элементом, позволявшим рассчитывать на расширение мировой системы социализма, было наличие дружественных государств по всему периметру советских границ. Об усилиях СССР, направленных на достижение этой цели в Чехословакии и Польше, говорилось выше. Не менее осторожно и продуманно строились отношения с Болгарией, Венгрией, Румынией, Финляндией. В центре внимания Сталина постоянно находился баланс между интересами западных союзников и геостратегическими интересами Советского Союза. В известном смысле эту работу можно сравнить с тем, что приходилось ему проделывать перед самой войной. То, что упомянутый баланс рано или поздно неизбежно нарушится, было ясно. «Дядя Джо» выигрывал время, стараясь «застолбить» наиболее прочные позиции СССР и его окружения на континенте и мировой арене.

Решение этой задачи однозначно требовало исключить дальнейшее участие страны в любых вооруженных конфликтах, особенно чреватых столкновением с бывшими союзниками. Этим объясняются и сдержанная позиция СССР в отношении греческого восстания, и неоднократные настойчивые просьбы к руководству братских партий в Восточной Европе и Азии трезво соразмерять свои слова и поступки в свете возможных международных конфликтов[13]. В этом контексте ясно и нежелание до самого конца одобрять военные планы Ким Ир Сена, а тем более участвовать каким бы то ни было образом в Корейской войне[14].

Особого внимания заслуживает озабоченность Сталина стабильным и естественным социально-экономическом  развитием соседей. Пройдя жестокие схватки с оппозицией в 20-30-х годах, он хорошо представлял, сколь зыбким может оказаться контроль над социально-экономической ситуацией в стране, если у руля оказываются идеалисты, пусть и поддерживаемые на определенном этапе народом, но не умеющие или не желающие сообразовать свои проекты с реальностью.

На Востоке в центре внимания Сталина, очевидно, была ситуация в Китае. Надо отдать ему должное: избегая даже намека на поводы к обвинениям в нелояльности к чанкайшистскому режиму[15], СССР умудрился на протяжении ряда лет оказывать моральную (и не только) поддержку китайским коммунистам. При этом наше вмешательство во внутрикитайские дела было ограничено до минимума. В ноябре 1945 года Сталин демонстративно приказывает отозвать «наших людей» из Янаня, «поддерживать хорошие отношения» с гоминдановцами в Маньчжурии и «отгонять» (!) «так называемые коммунистические отряды» от городов региона, «имея в виду, что эти отряды хотят втянуть нас в конфликт с США, чего нельзя допускать»[16]. Даже в МИД СССР не было известно о многолетнем присутствии в окружении Мао Цзэдуна двух доверенных советских сотрудников, обеспечивавших переписку лидеров между собою[17]. Отсюда понятно, почему столь желанный для Мао Цзэдуна визит в СССР оказался возможен только после окончательной победы над чанкайшистами и официального признания коммунистического Китая Москвой.

В ходе переписки руководство КПК неоднократно советовалось с Кремлем по вопросам внутренней политики, обращалось с просьбами дать оценку тем или иным инициативам. В русле этого общения лежит характерная телеграмма, направленная Мао Цзэдуну в апреле 1948 года. Комментируя позицию ЦК КПК относительно взаимодействия коммунистов с прочими политическими силами Китая («В период окончательной победы Китайской революции, - считали китайские товарищи, - по примеру СССР и Югославии, все политические партии, кроме КПК, должны будут уйти с политической арены, что значительно укрепит Китайскую революцию»), Сталин возражает: «...Надо иметь в виду, что Китайское правительство после победы Народно-освободительной армии Китая будет по своей политике, по крайней мере в период после победы, длительность которого сейчас трудно определить, национальным революционно-демократическим правительством, а не коммунистическим.

Это значит, что не будут пока что осуществлены национализация всей земли и отмена частной собственности на землю, конфискация имущества всей торговой и промышленной буржуазии от мелкой до крупной, конфискация имущества не только крупных землевладельцев, но и средних и мелких, живущих наемным трудом. С этими реформами придется подождать на известный период.

...К Вашему сведению, в Югославии кроме Коммунистической партии существуют другие партии, входящие в состав народного фронта»[18].

Осознавая всю сложность ситуации в Китае, знакомый с 20-х годов с ее эволюцией не понаслышке, Сталин предостерегает китайских коммунистов от левацкой поспешности, призывает на первых порах сохранять максимально широкую социальную базу новой власти.

Не менее осторожную политику вел Сталин и на Западе. К примеру, в мае 1946 года на встрече с польскими лидерами В. Гомулкой и Б. Берутом он уговаривает последних терпеть Миколайчика, несмотря на то, что тот - «британский агент», и не отталкивать от себя католическую церковь[19]. Но наиболее показательной была линия Москвы в отношении восточногерманских земель.

Стремительный односторонний отказ бывших западных союзников от Потсдамских соглашений, умышленное оттягивание ими решения германского вопроса (подписания мирного договора и воссоединения оккупационных зон в рамках нового единого демократического государства), ремилитаризация Западной Германии, ставшая фактом уже к 1950 году, подтверждали самые худшие опасения Сталина. Эти шаги империалистического Запада, вопреки желанию СССР, объективно толкали социал-демократические и коммунистические правительства стран Восточной Европы на путь форсированной советизации и перехода к строительству социализма. Между тем, Сталин был сторонником в первую очередь укрепления дружественных политических и экономических связей между славянскими странами, которое рассматривалось им в качестве основного залога отдаленной социалистической перспективы в этих странах.

«После югославского кризиса, - пишет историк Н.Н. Платошкин, - руководители СЕПГ заговорили о необходимости принятия в качестве основной идеологии «марксизма-ленинизма» и переходе советской оккупационной зоны в стадию «народной демократии» и строительства социализма. Критерием идеологической чистоты члена партии провозглашались преданность СССР и дружба со странами «народ­ной демократии». В сентябре 1948 года Центральный секретариат СЕПГ принял решение о необходимости изучения всеми партийцами краткого курса истории ВКП(б).

Однако на встрече с руководителями СЕПГ в Москве 18 декабря 1948 года Сталин подверг новый курс немецких товарищей жесткой критике, назвав их «тевтонами» за неуклюжесть и грубые методы в повседневной работе. К удивлению Пика и Ульбрихта, Сталин призвал их проводить «оппортунистическую» политику и идти к социализму «зигзагами». Советский лидер жестко заявил, что в Восточной Германии нет никакой «народной демократии» и, тем более, рано двигаться к социализму. Причина сталинской логики была для руководства СЕПГ вполне ясной: советский лидер не хотел создавать в Восточной Германии никаких общественных структур, которые мешали бы будущему объединению Германии. По этой причине, в частности, СЕПГ было отказано в приеме в созданное в 1947 году объединение европейских коммунистических партий (Коминформ)»[20].

Как и предчувствовало советское руководство, период союзничества с западниками оказался чрезвычайно короток. С завершением войны в Европе американцы, никак не уведомив о своем решении Москву, прекращают поставки по «ленд-лизу» (потом были извинения, кратковременное возобновление поставок, но механизм «давления на Советы» был уже запущен). С капитуляцией Японии политика «ограничения влияния Москвы», «воспрепятствования красной экспансии» уже недвусмысленно возобладала. На Лондонской конференции министров иностранных дел союзных держав в декабре 1945 года точки над i были поставлены окончательно.

Затем были программная речь Черчилля в Фултоне, план Маршалла и т.д. В результате откровенного нагнетания напряженности и прямых попыток Запада вмешаться в восточноевропейские дела с целью переломить там ситуацию в свою пользу демократические режимы в Чехословакии, Болгарии, Венгрии, Польше стали все больше обретать черты чисто коммунистических. Сталин, как мы видели, с самого начала этого не хотел. Но продолжать дистанцироваться от происходящих процессов Москва, конечно, уже не могла. К концу 40-х годов окончательно оформились два противостоящих друг другу лагеря. Создание ФРГ и ответное создание ГДР стали символами завершения поры пусть вынужденных, но все же реальных взаимопонимания и учета интересов друг друга между вчерашними союзниками.

СССР не по своей воле вступил в «холодную войну»[21]. На этот раз мирная передышка длилась менее пяти лет. На смену фронтовым операциям Великой Отечественной пришли глобальные геополитические сражения, разворачивающиеся в континентальных масштабах. И вновь с нашей стороны - при самых малых ресурсах, при тяжелейших и не заживших до конца ранах, с не очень умелыми, а подчас и не всегда искренними союзниками, рассчитывающими в своих порой до наивности детских (и оттого чрезвычайно опасных) комбинациях на безмерную мощь «большого брата».

Тито грозил Италии оккупацией Триеста и склонял Ходжу двинуть югославские дивизии к греческой границе. Димитров рассуждал вслух о Балканской федерации, нимало не заботясь о том, чей «след» станут искать за этой инициативой и чем для «подозреваемого» это может обернуться. Ким Ир Сен готовился решительным военным ударом «объединить» Корею; когда же высадился первый американский десант, не оказалось ни военачальников, не специалистов, ни техники. В Москву полетели телеграммы...

Сталин все время требовал от своих коммунистических союзников сугубой ответственности в проводимой в своих странах политике. Настойчиво напоминал, что каждой из них предстоит свой, трудный путь к социализму. Разумеется, свой не в плане базовых теоретических положений: речь не о глупости вроде «югославского» или «немецкого» пути, когда социализм собирались растить на основе сохранения частной собственности. Речь шла о серьезных гео- и социополитических особенностях, игнорирование которых способно погубить молодые формационные ростки, которые не спасет никакая «рука Москвы». «Китайская делегация заявляет, что Коммунистическая партия Китая будет подчиняться решениям Коммунистической партии Советского Союза, - сетует Сталин на встрече с делегацией ЦК КПК в июле 1949 года. - Это кажется нам странным. Партия одного государства подчиняется партии другого государства. Такого никогда не было, и это непозволительно. Обе партии должны нести ответственность перед своими народами, взаимно совещаться по некоторым вопросам, взаимно помогать друг другу, а при возникающих трудностях тесно сплачивать обе партии - это верно.

...Вы должны понять ... важность занимаемого вами положения и то, что возложенная на вас миссия имеет историческое, невиданное ранее, значение. И это отнюдь не комплимент. Это говорит лишь о том, насколько велика ваша ответственность и историческая миссия»[22].

Вот это-то историческое измерение конкретной политики с трудом давалось нашим коммунистическим союзникам. Лишены этого понимания оказались и сталинские наследники, позабывшие о том, что потенциал Победы не бесконечен, что рассчитанные вождем 30-40 лет неизбежно истекут, а остановка в развитии в условиях жесткой борьбы с империализмом приведет к неминуемому откату. «Не любите учиться, - укорял Сталин соратников перед самой войной, - самодовольно живете себе. Растрачиваете наследство Ленина»[23]. С уходом Сталина как будто сама собой исчезла и необходимость ежедневно думать о будущем, подвергать беспощадному анализу всевозможные внутренние и внешние факторы, оказывающие влияние на сохранение и развитие мирового социализма. Иначе невозможно объяснить безынициативное поведение и крупнейшие провалы и на внутри-, и внешнеполитическом фронте, непосредственно предшествовавшие экономическому и политическому застою 70-х. А ведь еще в конце войны американцы, анализируя и высоко оценивая факторы стабильности послевоенного положения в нашей стране, усматривали зачатки и новой, опасной для нас тенденции - «считать основания советской системы гарантированными раз и навсегда»[24].



Источник: http://forum.msk.ru/stalin/426438.html
Категория: СССР, история, анализ | Добавил: Polyakov (20.03.2008)
Просмотров: 1845 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email:
Код *:


Сайт управляется системой uCoz